По информации Bloomberg, эскалация конфликта вокруг Ирана спровоцировала крупнейшие потрясения на нефтегазовом рынке со времён 2022 года. Катар остановил крупнейший в мире завод по производству сжиженного природного газа (СПГ-завод), Саудовская Аравия приостановила работу ключевого нефтеперерабатывающего завода (НПЗ), а движение через Ормузский пролив — маршрут, по которому проходит около 20% мировой нефти и газа, — фактически замерло. Уже на третий день европейские цены на газ подскочили примерно на 50%.
Формально мир сейчас живёт в условиях относительного профицита нефти и газа. Но если конфликт затянется на четыре–пять недель, как заявляет Вашингтон, энергетический баланс может резко измениться. Рост цен автоматически усиливает позиции стран-экспортёров и одновременно бьёт по импортёрам, прежде всего в Азии и Европе.
Читайте также
Подарки для фаната блокчейна: практично и с вау-эффектом
На первый взгляд, кризис играет на руку возобновляемой энергетике (ВИЭ). Когда нефть и газ дорожают, солнечные панели, ветропарки и тепловые насосы становятся более конкурентоспособными. После 2022 года ЕС уже убедился в этом: с 2019 по 2024 годы новые мощности ветра и солнца позволили в 2024 году избежать сжигания 92 млрд кубометров газа и 55 млн тонн угля. Наиболее быстрый рост демонстрирует солнечная энергетика. К 2024 году совокупная установленная мощность приближалась к 600 ГВт.
Однако эффект неоднозначен. Дорогая энергия разгоняет инфляцию, а высокие ставки делают «зелёные» проекты дороже — отрасль капиталоёмкая и чувствительна к кредитам. Для стран с собственными запасами угля или нефти соблазн «вернуться к своим ресурсам» становится сильнее.
Россия в этой конфигурации остаётся одним из крупнейших экспортёров нефти и газа. В 2023–2024 годах она добывала порядка 9–10 млн баррелей нефти в сутки и около 600 млрд кубометров газа в год, значительную часть направляя в Азию. Рост мировых цен способен увеличить экспортные доходы, хотя санкционные ограничения и скидки азиатским покупателям снижают эффект.
Возобновляемая энергетика в РФ (без учёта крупных ГЭС) пока занимает небольшую долю энергобаланса — менее 1% выработки электроэнергии. Установленная мощность ветровых, солнечных и малых гидроэлектростанций оценивается примерно в 6–10 ГВт. В последние годы вводятся новые объекты (сотни мегаватт ежегодно), однако основой энергосистемы остаются газовая и атомная генерация. Прогнозы предполагают рост ВИЭ к 2035 году до 18 ГВт, но их доля всё равно останется относительно скромной.
Казахстан добывает около 1,8–1,9 млн баррелей нефти в сутки, большая часть экспорта идёт через Каспийский трубопроводный консорциум. Для Астаны высокие цены — плюс для бюджета, но риски логистики и зависимость от транзита остаются уязвимостью. Здесь «зелёный» сектор развивается быстрее: по итогам 2024 года доля ВИЭ в производстве электроэнергии составила около 6–7%, а установленная мощность превысила 3 ГВт. Основной вклад дают ветровые и солнечные станции. Страна планирует довести долю возобновляемых источников до 15% к 2030 году, что делает Казахстан одним из наиболее динамичных рынков ВИЭ в Центральной Азии.
Параллельно растёт интерес к атомной энергетике. Например, в США обсуждается смягчение ограничений на новые реакторы, а федеральная поддержка отрасли достигает $80 млрд. Но массовое внедрение новых технологий займёт не менее десяти лет.
Главный вывод прост: энергия остаётся «кровью экономики». Чем дольше длится конфликт, тем сильнее давление на страны ускорять диверсификацию — либо через собственные ископаемые ресурсы, либо через развитие возобновляемых источников и ядерной генерации. Вопрос не только в климате, а в устойчивости и суверенитете энергосистем.
Меню 
Поиск 
Знания 
События 
Новости